Эффект Майстренко. Как исчезал старый Ковров
Ковров моего детства — это был зелёный город. Деревья казались выше, травы — зеленее, а воздух — чище. На самом деле, возможно, город был не таким уж идеальным. Но в детстве этого почти не замечаешь: всё вокруг наполнялось радостью, играми и открытием мира.
Рядом были молодые родители, прогулки в парк, маленькие тайные маршруты по дворам. Всё это делало город уютным, живым и безопасным, даже если каждое падение оставляло синяк на колене или шишку на лбу. Детский сад был отдельной вселенной: железные лестницы, качалки, фигурки для игр во дворе — всё это казалось огромным приключением. Мы бегали, лазили, падали, снова вставали — и смеялись, даже если больно было.
Каждое утро начиналось с шума дворов: крики соседских детей, гудок мусорной машины, собаки, кошкидворовые. Иногда запах свежего хлеба от хлебного завода, находящегося не далеко смешивался с гулом города, создавая уникальный «аромат Коврова». Летом город был ярким и зеленым, хоть и пыльным, с ароматом яблок с соседних дворов, а зимой мороз пробирал до костей, с запахом почему-то запомнившимся шашлыка на мотогонках и на Шириной горе и снега.
В этом городе мы росли, учились радоваться маленьким вещам и мечтать о взрослом мире. Каждое падение, каждый синяк и каждый смех — всё это было частью детства. И именно в этом городе зарождались первые попытки стать самостоятельным, первым шагам к своим маленьким победам и авантюрам.
Ковров моего детства был классическим советским «почтовым ящиком»: уютным, закрытым, пропахшим металлической стружкой и мазутом, если ближе к железной дороге подойти.
И у меня с этим городом с самого начала сложились странные отношения. Всё, к чему я прикасался на этапе становления, вскоре исчезало с карты города.
Я родился в 1979-м — и старый роддом тут же пошел под снос. Я пошел в ясли — после моего выпуска ясли закрыли, а позже переделали в детский клуб а позже их здание отдали под офисы кабельного ТВ.
Даже детский сад №2, где я провел два года, сначала закрыли и забросили, долго пытались ремонтировать и если не ошибаюсь открыли на месте него то же сад, но уже в 200-ых . А меня перевели в детсад №4. И.. Да, после моего выхода оттуда его снесли. На месте моего садика теперь стоит безликая одинокая девятиэтажка, а на месте дворового стадиона, где мы пацанами гоняли мяч, — новый сад.
Единственным бастионом, который меня выдержал, стала школа.
Хотя и туда мне пришлось прорываться почти с боем.
Первый «политический» букет
В 1986-м система была ригидной: нет полных семи лет — сиди в садике на «второй год». Но моя мама, Наталия Юрьевна, сама будучи учителем физики, понимала: мне там больше делать нечего. Она буквально «выбила» мне место в 1-м «А».
На «подготовку» меня не пустили. Директор — Порошина Валентина Борисовна сказала — однозначно нет. А я тогда сказал — БУДУ.
Не пускать меня учиться, хоть я с 4 лет читал, а к 6 лет перечитал самостоятельно всего Волкова с его Волшебниками изумрудных городов и Урфинами Джусами, и покушался на «Лиловый шар» в «Пионерской правде».
Я помню это 1 сентября 1986 года до мельчайших подробностей. Я — самый младший в классе, мелкий, но распираемый от чувства собственного достоинства. Когда нас вызвали пофамильно в школу, я проходил мимо директора школы. Остановился, посмотрел ей прямо в глаза и выдал: — «Я же вам говорил, что буду здесь учиться!» И протянул букет, который вообще-то предназначался первой учительнице. Директор только и смогла, что кивнуть. Это был мой первый опыт успешного противостояния бюрократии.
Сокровища в мешках с сахаром
Мой авантюризм часто выходил за рамки школьных линеек. Однажды в пятницу, вместо того чтобы сдать 1 рубль 20 копеек за школьные обеды, мы с товарищем-второгодником решили, что инвестиции в пирожные — куда более выгодная сделка.
Когда деньги закончились, а жажда приключений — нет, мы отправились «грабить» церковь. В те годы храмы в Коврове стояли облупленные, превращенные в склады. Мы были свято уверены, что за мешками с зерном или солью обязательно спрятаны клады царской России. Нас повязали прямо на заборе.
В семь вечера, в отделении милиции, я ждал конца света. Но милиционер оказался философ: он просто взял с меня «слово пацана», что я иду домой. Дома меня ждала гробовая тишина — родители за этот день успели «похоронить» меня во всех больницах города. Когда я вошел, папа просто сказал: «Живой? Иди спи». Тот случай научил меня: за риск всегда приходится платить — либо деньгами, либо нервами близких.
